Весной 1943 года война докатилась до глухой белорусской деревушки. Пятнадцатилетний Флёра, худой и молчаливый, как и все его сверстники, уже давно забыл, что такое детство. Однажды, роясь в груде искореженного металла на окраине бывшего немецкого укрепрайона, он наткнулся на винтовку. Карабин Мосина был почти невесомым в его натруженных руках, прикладом обгоревшим, но ствол — чистым. Вокруг валялись лишь свидетельства недавней жестокой схватки: клочья колючки, пустые звенья от лент, пробитые навылет солдатские шлемы.
Он не раздумывал долго. Мысль, зрелая и четкая, пришла сама собой: в лесу, всего в нескольких километрах отсюда, по слухам, стоял партизанский лагерь. Там его ждали свои, там можно было бить врага. Мальчишка не сказал ни слова старшим, лишь крепче сжал найденное оружие. За пазухой лежала горсть патронов, тщательно собранных по карманам убитых — не как добыча, а как долг.
Перед рассветом, когда серое небо только начинало светлеть на востоке, Флёра вышел из дома. Он обернулся лишь раз, взглянув на почерневшие от дыма срубы. Дорогу в чащу он знал хорошо — каждую тропинку, каждый овраг. Лес встретил его густым, влажным мраком и тревожной тишиной, в которой каждый шорох отдавался гулко. Но страх был незнакомым чувством. Вместо него внутри горела холодная, ясная решимость. Каждый шаг по мягкому мху уводил его дальше от разоренного дома, ближе к тем, кто не сдался.
Он шел целый день, ориентируясь по мху на деревьях и редким просветам в кронах. В ушах стоял навязчивый гул — не от тишины, а от памяти: грохот разрывов, крики, плач. Карабин, ставший частью его самого, то и дело цеплялся за колючие ветви. К вечеру, когда силы уже были на исходе, впереди, сквозь частокол сосен, блеснул слабый огонек. И тут же из темноты выросла фигура в потрепанной шинели, с автоматом наперевес. «Стой! Кто идет?» — прозвучал хриплый, усталый голос. Флёра, не поднимая оружия, выдохнул единственное слово, ради которого проделал этот путь: «Свой».
