Марисса Ирвин подъезжает к дому, адрес которого ей продиктовал сын по телефону. После уроков он заскочил к новому приятелю — вроде бы все просто. Она звонит в дверь, ожидая увидеть знакомого по школьным встречам родителя или самого мальчика.
Дверь открывает женщина, которую Марисса никогда раньше не видела. Улыбка вежлива, но глаза ничего не выражают. «Да?» — звучит нейтрально. Марисса объясняет: зашла за сыном, он должен быть здесь. Женщина медленно качает головой, ее брови слегка приподнимаются в недоумении. «Простите, но я не понимаю, о чем вы. У меня нет детей, и сегодня ко мне никто не приходил».
В груди у Мариссы что-то резко сжимается. Она пытается говорить спокойно, повторяет имя сына, описывает его. Женщина лишь пожимает плечами, ее взгляд скользит куда-то за спину Мариссы, в пустоту подъезда. «Вы, наверное, ошиблись адресом. Я ничем не могу помочь». Дверь начинает закрываться, мягко, но неумолимо.
Секунда, и щелчок замка отрезает последнюю ниточку обыденности. Марисса стоит на холодной площадке, телефон в руке. Она набирает номер сына — идет на гудки. Потом звонит классному руководителю, другим родителям. Никто ничего не знает. Новый друг? Его имя вдруг кажется размытым, адрес — единственной зацепкой, которая теперь ведет в тупик.
Этот момент — тихий, почти бытовой — оборачивается ледяным ужасом. Всего час назад был обычный день: школа, планы на вечер. Теперь мир сузился до захлопнувшейся двери и фразы незнакомки. Где ее ребенок? Почему женщина так уверенно отрицает очевидное? Каждая секунда тишины становится тяжелее. Начинается то, чего боится любой родитель: необъяснимая пустота там, где должен быть родной голос, и нарастающая волна вопросов без ответов.
