Пыльный асфальт Нью-Йорка остался далеко позади, в зеркале заднего вида. Грейс и Джексон молча ехали на запад, оставляя прошлое на развязках магистралей. Их целью были не просто горы Монтаны, а чистый лист. Место, где существуют только они двое, а шум мира не долетает выше сосен.
Первые недели в старом бревенчатом доме казались воплощённой мечтой. Утро начиналось не со звонка будильника, а с крика орла над каньоном. Они пили кофе на веранде, завернувшись в один плед, и их разговоры состояли из тишины и понимающих взглядов. Любовь в этой изоляции расцвела ярко и стремительно, как полевые маки на склоне. Каждый день был посвящён только друг другу: походы к ледниковым озёрам, вечера у камина, планы, которые не включали никого больше.
Но постепенно что-то начало смещаться. Идиллия требовала подтверждения. Пространство, которое должно было освобождать, стало сужаться. Для Джексона проявление заботы превратилось в необходимость всегда знать, где Грейс. Сначала это были невинные вопросы: «Куда пошла? Надолго?». Потом — проверка заряда её телефона, лёгкое раздражение, если она слишком долго собирала хворост у ручья. Его любовь стала плотной, как туман, опускающийся в долину, — она обволакивала всё, но сквозь неё уже не было видно солнца.
Грейс сначала не замечала трещин в их раю. Она списывала его повышенное внимание на новизну обстановки, на глубокую связь. Но его восхищение ею стало приобретать оттенок собственничества. Комплименты звучали как указания: «Ты так прекрасна именно такой, не меняйся никогда». Его стремление защитить их мир от любого вторжения — даже от случайного туриста или редкого письма — стало навязчивым. Их уединение, выбранное добровольно, превратилось в мягкую тюрьму, где тюремщиком и сокамерником была одна и та же сила — любовь.
Теперь звук ветра в дымоходе напоминал шёпот, а тени от поленьев в камине принимали угрожающие очертания. Нежное «я не могу без тебя» Джексона постепенно заменилось на напряжённое «мы не можем быть друг без друга». Их диалоги, когда-то лёгкие, теперь напоминали хождение по тонкому льду — одно неверное слово, и холодная вода безумия захлестнёт с головой. Страсть, которая когда-то согревала их долгими горными ночами, теперь жгла. Она оставляла ожоги ревности к несуществующим соперникам, к её собственным мыслям, которые он уже не мог полностью прочитать.
Их горный рай больше не пах сосной и свободой. Он пах страхом, тихим и прилипчивым, как смола. Любовь и одержимость сплелись в неразрывный узел. То, что начиналось как побег к свету, обернулось бегством вглубь тёмного леса, где два сердца бьются в одном ритме, но этот ритм звучит всё более тревожно, предвещая бурю, которой не видно конца.
